УВАЖАЕМЫЙ МИХАИЛ НИКИФОРОВИЧ !

Коллектив прокуратуры Удмуртской Республики и Совет ветеранов сердечно поздравляет Вас с 90-летним юбилеем!

Михаил Никифорович Чигвинцев прошел нелегкий, достойный уважения и признательности жизненный путь, является участником Великой Отечественной войны. С честью исполняя свой долг в боях на Дону, был ранен, впоследствии участвовал в освобождении Югославии, Венгрии, Австрии, награжден медалями. 

Михаил Никифорович прослужил в органах прокуратуры Удмуртской Республики более 37 лет. Работал следователем, помощником прокурора, в разные годы возглавлял прокуратуры Завьяловского, Игринского, Якшур-Бодьинского районов. За период службы внес значительный вклад в укрепление законности и правопорядка в республике. 

В этот день от всей души желаем Вам крепкого здоровья, душевного спокойствия и благополучия, тепла и заботы родных и близких!

14.12.2013 г.

В честь 90-летия публикуем статьи Чигвинцева М.Н. о Великой Отечественной войне

АХ, КАКИМ ОН ПАРНЕМ БЫЛ!

Красноборская школа росла вместе с нами. Из четырех-летки превратилась в семилетку, а весной 1941-го состоялся первый выпуск десятиклассников.

Выпускники гордились. Перед ними огромный выбор учебных заведений. И, что больше всего удивляло, все ВУ-Зы обещали место в общежитии и стипендию, которая не-прихотливым селянам позволяла жить и учиться, не трогая скромного заработка родителей. И учились, парнишка из Зуевых Ключей вырос до академика!

Радужные мечты были и у нас, шестнадцатилетних, окончивших в весну 1941 года 9-й класс. Ведь на общест-венных зданиях в центре села появились листовки несколь-ких ВУЗов. Я твердо решил идти в «Высшее военно-техническое училище». Так до войны назывался элитарный ныне университет имени Баумана. Это соответствовало и желанию родителей. Отец одно время работал на заводе в городе Лысьва Пермской области и вернулся оттуда с меч-той дать сыновьям инженерное образование. Дело остава-лось за небольшим, окончить 10-й класс.

Учебу в десятом классе начали в условиях войны. В се-ле появились москвичи, бежавшие от ужасов войны. При-шли и в наш класс две девушки и Матвей Каганов. Он был старше красноборских ребят и призван в Армию первым. На мемориале у сельсовета есть и его имя.

Учителя старались поддерживать довоенный порядок. Каких трудов стоило выкроить денег на елку! Упоминаю встречу Нового года потому, что в печати недобрые люди иногда утверждают, что в СССР дети не знали что такое но-вогодняя елка. Учителя экономили. Мы десятиклассники, кололи дрова, выполняли разные работы по поддержанию порядка на дворе. Итак, малышей елкой порадовали.

Ах, какие чудесные ребята и девочки были в нашем де-сятом! Здесь я скажу лишь о Ване Гурьеве, моем друге. Он был талантлив во многом. Иногда не видевший настоящую скрипку, он смастерил и играл на ней. Его картина «Казак с конем» украшала большой зал школы. Только один он мог на лыжах скатиться с верхней площадки горы у больницы и при этом не упасть. Одна из москвичек даже не считала нужным скрывать любовь к нему. Жил Ваня в здании райкома, где мать работала убор-щицей. Отец оставил эту семью. Малограмотная мама по-нимала, что Ваня талантлив и ничего для него не жалела. Ведь один лишь набор масляных красок для живописи до-рого стоил.

Давно ли это было, когда по вечерам в райкомовском кабинете политпросвещения, готовя домашнее задание, мы включали радиоприемник, слушали военные сводки Фран-ции и Германии. И вот теперь война у нас, но не «странная», как на западе, а страшная, с огромными потерями. 1 мая 1942 пароход принял очередную группу мобилизованных красноборцев. Среди них и я с Ваней.

Надо ли говорить об объятиях и слезах? Расставание неизбежно. Оторвавшись от матери, Ваня не пошел на па-роход как все, по трапу. Он с пристани прыгнул через вод-ную пропасть и по бортовой стойке парохода вскарабкался на верхнюю палубу. Оттуда лучше и дольше будет видна мама, пристань и село. В нас еще жила подростковая удаль. «Аттестат зрелости» нам, не окончившим десятый, не пола-гался. Так что зрелыми мы не были ни формально, ни по существу. Дозревать предстояло на войне.

Пароходом, затем поездом нас доставили в пос.Юськи (Пугачево), что недалеко от Агрыза. Здесь и развела нас судьба. Ваня учился на командира стрелкового отделения, а я на командира минометного расчета (отделения). Учеба короткая. Маршевые роты уходили из полка ежедневно.

Напротив полковых ворот за дорогой росли несколько деревьев. Под ними постоянно толпились десятки женщин, пришедших в последний раз повидать своего солдата. Пла-кали, провожая своих, а чаще, провожая чужих. Откуда ма-тери знать о дне отправки сына из полка? К воротам полка за сто верст приходила и моя мама. Узнав, что я отправлен, она все, что несла для меня, раздала другим солдатам.

После войны мне не раз приходилось проезжать мимо упомянутых деревьев. Они пострадали при реконструкции дороги и потому посохли. Но я не могу отделаться от мыс-ли, что деревья высохли от пролитых под ним слез.

Судьба пощадила меня. За два с половиной фронтовых года лишь одно ранение, позволившее, однако, из госпиталя вернуться в строй.

А Ваня? Читайте в «Книге памяти»: Гурьев Иван Нико-лаевич, 1923. Младший сержант 151 отдельного стрелково-го батальона, погиб 2 февраля 1943, похоронен: Новгород-ская область, Старорусский район, д. Вязовка.

«ЗА ИХ СПИНАМИ СТОЯЛО НАШЕ БУДУЩЕЕ»

Листая журнал «Иностранная литература» № 12, 1990, я встретил словосочетание «татищевские лагеря». Не вникнуть в суть напечатанного я уже не мог. Именно возле станции Татищево командование держало наш мотострелковый батальон прежде, чем бросить его в Сталинградское сражение в составе 18-го танкового корпуса.

А пишет о Татищеве польский генерал А.Андерс. В осень 1941 он формировал в СССР Польскую армию. Её 5-я дивизия как раз находилась вблизи Татищево.

Россия, сама во всем нуждаясь, кормила поляков нашим хлебом, причем по нашим красноармейским нормам. Жалуясь на суровый климат, Андерс добился перевода его армии в Туркмению, откуда поляки ушли в Иран. Так польское правительство, сидевшее в Лондоне, «выполнило» договор о «дружбе и взаимопомощи». Мало того, в воспоминаниях, часть которых напечатаны в журнале, Андерс льет на нас грязь. Это «благодарность» за хлеб-соль.

Но вернемся в декабрь 1941 года, когда договор заключался. Вот выдержка из доводов польской стороны. «Формирование армии в этих условиях абсолютно невозможно…», «Люди гибнут в страшных климатических условиях…», «Утром просыпаются с отмороженными носами и ушами». И далее все в том же духе. Да еще о скудном питании, на что Сталин премьеру В.Сикорскому ответил: «…мы можем дать вам лишь то, что имеет наша армия. А питание советского солдата лучше, чем немецкого».

Что должен сказать я, побывавший в тех же «страшных условиях»? Немецкого пайка не пробовал, а вот русский вкушал и тыловой, и фронтовой и даже паек разведчика. Не роскошно, но достаточно. Сказать это должен, хотя бы потому, что клевета, подобная польской, иногда проскакивает и в нашей прессе, и в художественной литературе. Взять хотя бы роман Астафьева «Прокляты и убиты». Обязан сказать также, что на фронте мы были одеты лучше, чем солдаты врага.

Заметьте, что на положение в Татищево поляки жаловались Сталину 3 декабря 1941 года. Они имели основание говорить лишь о холодах ноября. А мы в тех лагерях пробыли до 11 декабря 1942, когда зима была уже в силе.

Это в безводной степи. Воду привозили со станции Татищево, причем только для кухни. Отопления в казармах-полуземлянках нет. Вместо матраца шинель моего друга. Вместо одеяла на двоих – моя шинель. Конечно, холодно, но ушей никто не отмораживал.

Утром команда: «Подъем!», «На зарядку!». Это значит долой гимнастерку, долой нательную рубашку и бегом на мороз! Бегали, как говорится, от души, иначе простудишься. После умывания снегом, когда вбегаешь в казарму, то в ней не то что холодно, но кажется тепло. Тепло от голых нар, прогретых солдатскими боками!

Учтите, что эти ночевки, зарядки, тренировки на местности мы проводили в летнем обмундировании! Не думаю, чтоб командование умышленно поставило нас в условия закаливания. Была нужда во всем – в хлебе, в одежде, в печках-буржуйках…

Никто из нас не пропал. Не дают зимнего, значит его отдали другим, тем, кто уже в сражениях. Лишь за два-три дня перед погрузкой в вагоны, в татищевской бане одели в зимнее.

Ах, как тепло нас одели! Зимнее белье, фуфайка, ватные брюки, шинель. А если оденешь теплый подшлемник, то только глаза остаются незащищенными. Все в валенках. Подшлемник пока, до нужды в вещевой мешок вместе с белыми маскировочными брюками и курткой.

Холодна Россия, но не холодны сердца россиян. Ведь фуфайки, белье шили в промартелях глухих районов, носки вязали в каждой избе. Вязали не по государственному принуждению, а по призыву тех же крестьянок.

По тактике того времени танковые корпуса вводили в бой, когда усилиями пехоты намечался прорыв вражеской обороны. Мы своего «звездного часа» ждали почти двое суток. Танкисты прогревали моторы. А кто прогреет солдата? Ночью еще можно размяться, а днем лежали в снегу. Заметьте, что ни в дни ожидания, ни в дни боев никто не простыл.

Наконец, расселись по танкам и марш вперед. Удачный рейд по тылам врага!

Но это тема уже для другого разговора. Было это 18 декабря 1942 года.

Нам было трудно, но надо же было защищать Родину, какой бы холодной и неблагоустроенной она ни была. За моей спиной была мама и братишка, за спиной моего друга – большая семья. Для поляка Россия – это чужбина, а для меня – Родина! Эта истина помогла нам переносить и холод, и скудное питание.

«ТАНКОВЫЕ КЛИНЬЯ – НАШ И НЕМЕЦКИЙ»

Танковый клин – всего два слова, а сколько в них грозного! Прорвав фронт, боевые машины с десантами идут по тылам противника. У врага замешательство. Солдаты, кто может, прячутся, кто не может – сдаются в плен.

Таким клином был наш 18-й корпус в Сталинградском сражении в декабре 1942 года. Войдя в тылы врага, мы оторвались от своей пехоты на 40 верст и набрали пленных. А зачем они нужны командованию корпусом? Не катать же их на танках. А оставлять где-то под охраной – значит ослаблять десант. Ослаблять танковый корпус.

Не знаю, чем руководствовался наш генерал Бахарев, но полагаю, что в его расчетах была и судьба пленных. Генерал остановил движение корпуса. И лишь утром следующего дня, когда подошла усталая, не спавшая пехота, пленных повели в наш тыл. Танки вновь двинулись вперед.

Мне знаком и удар немецкого танкового клина. Это было в январе 1945-го в битве за Будапешт, где нами была окружена 188-тысячная группировка врагов. Эсесовский танковый корпус «Мертвая голова» на марше в плен наших солдат не брал. Ребята, которые воевали в тех местах, рассказывают, что немцы разгромили госпиталь, оказавшийся на их пути, раненых давили танками. Лично я оказался в другой ситуации. В ночь с 24 на 25 января колонна вражеских танков вошла в село Вереб, от которого до окруженцев в Будапеште оставалось верст 20. Это было неожиданно. Из села, уже захваченного врагом, мы выходили кто как может. Кто-то правильно определил направление выхода, а кто-то ошибся в этом и попал в плен.

Вернуть эту деревню было крайне необходимо. Ведь до Будапешта оставалось, как говорится, «рукой подать». И мы вернули Вереб. И тогда в деревенской кузнице мы увидели множество трупов наших людей. На следующий день во фронтовой газете я читал «Акт расследования фашистских злодеяний, совершенных в селе Вереб». Авторы документа утверждают, что эсэсовцы пытали пленных кузнечными инструментами, а потом расстреляли. Акт говорит о 26 солдатах и офицерах.

Если кто-то усомнится в выводах следственной комиссии, я могу показать письмо жителя этого села, свидетеля тех злодеяний, опубликованное в нашей печати.

Он утверждает, что среди пленных была и медсестра. Изверги прижигали ее каленым железом. Перед отступлением они закрыли девушку в кузнице, оставили одну с 26 трупами. Какое зверство! В акте расследования о медсестре ничего не сказано. Дело в том, что первое же вошедшее в деревню подразделение наших солдат немедленно отправило девушку в госпиталь. К началу работы следователей ее в селе уже не было.

Теперь об эсэсовцах, об их дивизии. После нашего штурма Вереба я видел их трупы. Вот они, эти «головы», и действительно мертвые, вместе с их потрохами. У них свои знаки различия – широкая черная лента на обшлаге мундира, и по ней белая надпись Toten Kopf.

Были ли другие немецкие дивизии более мягкими, чем эта, - я не знаю, но о чем-то свидетельствует следующее. Английский историк Ален Кларк сообщает о совещании гитлеровцев в Бергкофе 22 августа 1939 года и приводит слова фюрера: «Теперь мы можем нанести удар в самое сердце Польши. Я распорядился отправить на Восток мои отряды СС «Мертвая голова» с приказом без пощады и жалости уничтожать мужчин, женщин и детей польского происхождения». Это была встреча узкого круга фашистских заправил, где в выражениях не стеснялись. Историк сообщает, что Геринг плясал на столе.

Тогда, в августе 1939 года, ближайшей целью для них было уничтожение поляков. Но с точки зрения расистов не заслуживали милости и другие славяне: белорусы, украинцы и русские, такое же отношение к другим народам. Это они и показали после 22 июня 1941 года. Исполнение этой людоедской установки я видел в мадьярском селе Вереб 26 января 1945 года.

«ЗДЕСЬ СМЕРТЬ, КАК ЖИЗНЬ БЫЛА НЕОБХОДИМА»

Медслужба нашего мотострелкового батальона состояла только из мужчин. Может быть только поэтому мне и запомнилась медсестра, принимавшая раненых у переправы через Северский Донец вблизи города Изюм. Ныне здравствующая молодежь переправу представляют себе по «Василию Теркину»: «Пушки, танки впереди, будь ты пеший или конный, а с машиной стой и жди». Коль вынужденная остановка, то звучат баян, песни, озорные шутки. Но в июле 1943 здесь, за Изюмом было не до песен.

Мост через Донец начали сколачивать уже в ходе форсирования реки. Диву даешься, как саперам удалось в течении двух суток построить мост, выдерживающий тяжелые танки. А там, где враг видел только лес, столь же быстро появилась просека и дорога на мост.

От моста зависело быть или не быть только что захваченному маленькому плацдарму на правобережьи. Враг нацелил на мост авиацию и артиллерию.

Когда мы оказались перед мостом, на просеке, забитой техникой и людьми, то первым впечатлением было следующее: здесь хаос.

Команды разных офицеров звучат одновременно. Одна перебивает другую! Нецензурщина! Они не слышны лишь тогда, когда все звуки перебывают вой бомб и рев выходящего в пике бомбардировщика! Каждый офицер стремится побыстрее протолкнуть своих людей через мост. Отсюда и споры. В сторонке, на боку лежит автомашина. И никто не ответит на вопрос перевернула ли грузовик бомба, или заглох мотор и солдаты оттащили ее в сторону.

Но впечатление о хаосе, лишь первое впечатление. На самом деле здесь был твердый порядок. Его поддерживал заградотряд, один из тех, о коих в последнее время написано столь много былей и небылиц.

Вот «заградники» остановили поток бегущих на мост людей. Пошли танки нашего 23-го, генерал на «Виллисе». Очевидно это и был командир корпуса, герой СССР генерал-лейтенант Е.Г.Пушкин, в последующем погибший. Бегом – наш батальон. Все внимание на бомбы, только что высыпанные самолетом. Тем не менее, успеваешь заметить саперов в реке, даже там, где вода по плечи. С топорами и крепежным материалом они стерегут настил. Не дай Бог, танк вышвырнет хотя бы одно бревно.

Перебежавшие на правобережье солдаты под вой бомб бросаются в воронки. Саперы лишены такой возможности. Их задача сохранить мост, какая бы опасность лично им не грозила. Хуже всего тем, кто сторожит у правового края моста. По каким-то расчетам все сделано так, что настил над водой не возвышается. Все, что с верхов несет река, прижимается к настилу, в том числе и трупы. В этой обстановке и работают саперы, сторожа каждое бревно.

Мало что изменилось на переправе и через сутки, когда я раненый выходил обратно. Та же бомбежка, те же саперы в воде. Изменился лишь поток техники. Ценой больших потерь плацдарм удалось расширить до четырех километров. Тут не то, что солдату, козе понятно, что враг предпримет все, чтобы сбросить нас в Донец. На плацдарме нужны противотанковые пушки. Отсюда и поток множества орудий, длинноствольных, ижевских и воткинских. И по-прежнему, поток солдат, бегущих кто за очередной раной, а кто и за смертью. Я пишу о переправе в полосе действий 1-й гвардейской армии.

Пишу о днях, когда оборонительный период на Курской дуге окончился и задействованные там советские армии стали переходить в наступление. Действовавшие южнее Курской дуги 1-я и 8-я гвардейские армии должны были перекрыть пути отхода врага к его переправам на Днепре и пробиться в Донбасс.

Следует заметить, что в июле-августе 1943 года «огненными» были не только Курская дуга, но и вся полоса фронта вплоть до Азовского моря. Армии Юго-Западного и Южного фронтов штурмовали линию обороны, которую враг укреплял 4 месяца. Отсюда и напряженная обстановка на переправах.

Маршал Чуйков пишет, что переправы 8-й гвардейской армии порою бомбили одновременно до 20-ти самолетов. Наши летчики и зенитчики тоже не зевали, но бомбы сыпались, и если уж не на мост, то вокруг его, где все было забито техникой и бойцами, спешащими на плацдарм.

И вот в этот ад, под эту смертоносную карусель вражеских бомбардировщиков приехала за ранеными медсестра эвакогоспиталя № 1192. Ей было лет 18-19 – возможно, что призвана в армию из 10-го класса, как мобилизовали тогда многих из нас. Ей бы еще взрослеть, продолжать учебу, любить.

И, вдруг, война. Смерть на земле! Смерть с неба! Затаившись коварной прыгающей миной, она ждет тебя и в земле, выпрыгнет, едва заденешь невидимый проводок. Да один лишь зловещий, нарастающий вой бомбы может свести с ума! Но ведь без риска, без жертв не обходится ни освобождение маленькой деревни, ни окончательная победа. И прав поэт Михаил Дудин, написавший:

Здесь смерть, как жизнь, была необходима, А жизнь была, как сказка, хороша.

Раненых – непрерывный поток. Медсестра должна каждого устроить в соответствии с его состоянием, а на это нет ни времени, ни места в машине. Бедная девушка плакала, порой скрывалась в рыданиях, но от машины ни разу не отошла.

При виде пикирующего бомбардировщика легкораненые могли спуститься в окоп. Медсестра не могла отсиживаться в окопе. Ее задача быстрее погрузить раненых и быстрее отправить в госпиталь. Она, плачущая, с помощью легкораненых выполняла свое задание, как те беззащитные саперы, стерегущие в мосту каждое бревно. Так продолжалось, пока не подошла другая машина того же госпиталя с такой же юной медсестрой.

Как хочется, чтоб Вас, наших сверстниц побывавших на фронте и Вас, младших сестренок в тылу, познавших тяжелый труд, как хочется, чтоб Вас окружило своей заботой ныне цветущее поколение. И уж, если придется поплакать, то пусть это будут слезы радости. Горьких слез Вы много пролили в войну. Они капали на солдатский хлеб, на снаряды, на фронтовые бинты.

Великое спасибо Вам за все!!!

«ПРОЩАНИЕ СЛАВЯНКИ»

Константин Симонов, прошедший Югославию вместе с освободительными войсками, в своем дневнике зафиксировал следующее: «Бедно одетый старик ходит по Нишу с кошелкой, в ней плетенка с ракией, два стаканчикаи накрытый салфеткой хлеб». Старик угощает советских солдат. В Белграде еще идет перестрелка с последними группами немцев, а на свежей могиле советского солдата недалеко от берега реки Саввы кто-то из горожан уже зажег свечу.

Ниш, Белград, Земун, Нови-Сад – города, через которые полтора месяца спустя прошел наш полк, направляясь в Венгрию.

Город Ниш мне запомнился колоритной картиной: уличное движение в нем регулировали не советские девушки, как это было на всех дорогах войны, а полицейские. На центральной площади страж порядка в белом широком ремне, в больших, почти до локтей, белоснежных перчатках, стоя на «пятачке», торопил одну воинскую колонну, придерживал другую. И шли мимо него солдаты России в серых шинелях, болгары в темно-рыжих и разномастные колонны югославов. Из последних кто-то был одет в форму их довоенной армии, кто-то в итальянскую, кто-то был в гражданском. Но что бросалось в глаза, ядовито-зеленую немецкую не надел ни один.

Ограбленная оккупантами Югославия не могла прилично одеть своих воинов. Но все-таки, несмотря на разномастные одежды и вооружение, это были уже не партизаны, как мы привыкли их называть с 1941 года. Это была Народно-Освободительная Армия Югославии. Ведь еще за год до вступления в страну советских и болгарских войск НОАЮ удерживала 40 процентов территории своей страны, сковывала 20 немецких дивизий.

Гитлеровцы во многом действовали, как современные натовцы. Разбили страну на множество земель по национальному и религиозному признакам, насоздавали воинские формирования «четников», «усташей», «недичевцев». Этих квислингивцев, противников НОАЮ, насчитывалось 270 тысяч. Представьте, какими сложными были условия борьбы.

К концу ноября 1944-го, когда наш полк шел через Югославию, не освобожденной оставалась лишь северо-западная часть страны. Солдаты НОАЮ шли в одном с нами направлении. Некоторые их колонны были вооружены новенькими русскими автоматами – эти, конечно, шли на передний край. Другим еще предстояло перевооружиться.

Забегая вперед, следует сказать, что в боях они, как и болгары, проявили себя достойно. Известно, какие усилия прилагало гитлеровское командование, чтоб деблокировать свое 180-тысячное войско, окруженное в Будапеште, и даже после его пленения. Один из сильнейших ударов они нанесли 6 марта 1945 года на югославско-болгарском участке обороны. Прогнулся фронт братушек. Отступили, но прорыва не допустили. На десятый день боев не только вернули свои позиции, но победоносно двинулись вперед.

Но вернемся в конец ноября 1944-го. В деревнях вдоль дорог, где проходят войска, женщины и старики угощают солдат ракией и виноградным вином. Не обделяют не серошинельных, ни рыжешинельных. Вот оно, воинское братство, вот оно, «Прощание славянки»! Братушками называют нас, братушками называем мы их. Иной формы обращения не было.

Чем объяснить этот подъем всей страны? Почему славянки провожали в бой своих мужчин, ведь к тому времени партизан и мирных граждан уже погибло более полутора миллионов (к концу войны – уже 1,7млн.)? Конечно любовью к Родине, заботой о ее независимости. Свежи были и воспоминания о неимоверной жестокости гитлеровцев.

К.Симонов в первые же часы освобождения города Ниш протокольно зафиксировал следующее: «На главной улице у витрины люди. Прямо к стеклу кусочками клейкой бумаги от марок приклеен квадратный лист бумаги, а к нему – фотография девочки в национальном костюме лет двенадцати, и под ней надпись: «На святого Стефана в 1942 году застрелили меня немцы на Губани, как партизанку. Отомстите за меня, другари…». И подпись: «Другарица Елена».

Так выполнялся приказ фашистского командования: за каждого убитого фрица расстреливать сто югославов. Не различая – партизаны они или дети, православные или мусульмане. По мнению генералов-сверхчеловеков, они не должны щадить недочеловеков-славян. Ведь еще до нападения на СССР Гиммлер на совещании высших чинов СС в Везельсбурге заявил: «Целью похода на Россию является истребление славянского населения в количестве 30 миллионов человек». И это была лишь часть глобального плана наведения «нового порядка в Европе».

Как известно, Победа 1945-го положила конец осуществлению этого человеконенавистнического плана. Но похоже, через 54 года он возрождается вновь. Югославия вновь разбита на отдельные земли. Руководители государств, задающих тон в Северо-Атлантическом блоке, уже говорят о защите их интересов не только в Европе, но и на других континентах. С подачи бывшего президента США политики уже оперируют словосочетанием «новый мировой порядок». И не только говорят, но и внедряют этот «порядок» военной силой. Вот она, цена, которую народы мира платят за уничтожение Великой Исторической России (СССР), сдерживавшей претендентов на мировое господство.

ШУМЯТ ЛИ КАШТАНЫ НАД БРАТСКОЙ МОГИЛОЙ?

Посвящается памяти солдата Свирской Воздушно-десантной дивизии Сапегина Виталия Андреевича

В дни празднования 65-летия Победы, возможно, по телевидению покажут фильм, где Гитлер срывает ордена с генерала, провалившего план деблокирования окруженной в Будапеште 180-тысячной группировки фашистских войск. А ведь в распоряжении этого генерала под Будапештом было танков больше, чем на Курской дуге !

Как развивались события?

23 декабря 21-й стрелковый корпус штурмом взял Секешфехервар, второй по величине город Венгрии, южнее Будапешта. Мой полк «Катюш» в те дни поддерживал этот корпус огнем. Это было одним из эпизодов окружения венгерской столицы. Полное окружение войска 2-го и 3-го Украинских фронтов завершили 26 декабря 1944 года.

Разумеется, гитлеровцы не могли смириться с этим. Они нанесли нам три мощных удара. В третьем ударе особенно критическим для нас был день 25 января 1945 года. Вот так-то начался Победный Сорок Пятый. В ночь с 24 на 25 января немецкий танковый клин вошел в село Вереб, что в 15 км от Будапешта, чтоб вызволить окруженцев достаточно было пройти лишь 15 верст!

Я восхищаюсь мастерством маршалов Толбухина и Малиновского. В сложнейшей обстановке, в кратчайший срок они подбросили сюда 23-й танковый корпус.

Сейчас кое-кто, поддавшись ельцинской пропаганде, верят, что наше командование не считалось с людскими потерями. В целом, это ложь ! Риск людьми мог быть только в редких, исключительных случаях. Вот таким и был случай в Веребе. Вернуть Вереб было крайне необходимо. И на другой же день мы вернули его, потеряв тринадцать «наших стриженных ребят».

И тут в селе мы наткнулись на свалку трупов наших солдат, попавших немцам в плен в ночь с 24 на 25-е.

Скольких? В той обстановке я не считал. Но акт расследования, проведенного специальной комиссией, говорит о 26-ти. В акте утверждается, что эсэсовцы перед расстрелом пытали пленных кузнечными инструментами. Я не буду цитировать этот документ, а вот письмо жителя этого села Габора Салади процитирую, оно опубликовано в нашей печати.

Итак, мадьяр, свидетель событий пишет:

«Их закрыли в кузнечной мастерской и там истязали самыми зверскими способами – жгли раскаленным железом, руки зажимали в тиски…Фашисты настолько озверели, что некоторым воинам зубилом и молотком отрубали на наковальне руки… На другой день фашисты ушли из села. Вслед за ними вошли советские войска, которые сразу же обнаружили своих измученных соотечественников. Среди них нашли медсестру. Несмотря на то, что девушка вся была изожжена каленым железом, она еще жила».

Какой изощренный садизм! Измучить девушку и закрыть одну при 26-ти трупах! Ведь только от одного такого соседства можно сойти с ума !! Зверствовали эсэсовцы прославленной у немцев дивизии «Мертвая голова». Сужу по мундирам немцев, убитых в бою за Вереб.

Итак, критический момент миновал, мы оттеснили врага. Но бои за Будапешт продолжались еще 18 дней. Бои на некоторых участках очень маневренные. Бывало так: еще вчера городок был в наших руках, а сегодня он у немцев. На других участках наоборот. Командование перебрасывало полки с места на место. В те дни здесь проходила даже воздушно-десантная дивизия, отличившаяся на реке Свирь в Карелии.

После войны судьба свела меня с замечательным человеком, Сапегиным Виталием Андреевичем. Оказалось, что он как раз в названной дивизии и воевал. Сколько было воспоминаний ! Мы прошли одной дорогой, оба мы потеряли лучшие годы юности. Все это было для нас выше, чем родство.

Еще из письма Габора Салади: «Вокруг памятника на месте, где стояла кузница, растут 39 каштанов (по числу погибших воинов).

Такое внимание к нашим могилам было еще в 80-е годы, когда историческая Россия была второй державой мира. Танк, первый ворвавшийся в Секешфехервар, стоял на постаменте. Теперь в этом городе нет ни танка, ни постамента. В столице на горе Гелерт стоял величественный памятник воинам-освободителям. Снесен и он.

Очень сомневаюсь, шумят ли сегодня каштаны над братской могилой в Веребе. Обидно, что российская власть не приняла мер для сохранения памятников наших побед и потерь.

КАК КОНЧАЮТСЯ ВОЙНЫ

Меня иногда спрашивают, был ли я в Берлине, стрелял ли в небо в порядке победного салюта. Ответ отрицательный, чем и разочарован мой собеседник. Но он оживляется, когда слышит, что я шел на Запад вплоть до встречи с американскими войсками в Австрии. «Ах,ах! Встреча на Эльбе!». Уже из сказанного видно, что историю войны ныне цветущее поколение знает плохо. Собеседник знает встречу одну единственную, на Эльбе. Если уж ориентироваться на реки, то ведь были же встречи с англичанами и американцами и на Дунае и на Драве. Были встречи на всех дорогах войны.

Наш 61-й гвардейско-минометный полк после взятия Вены еще участвовал 16 апреля во взятии Санкт-Пельтена, что находится на автостраде Вена – Мюнхен. Здесь полк и остановился, хотя наступление других частей продолжалось. Затем на автостраде через несколько дней, промелькнули первые американские «джипы», спешившие в Вену, чтоб с нашим командованием решать вопросы раздела Австрии на зоны оккупации. Так, по первым джипам, солдаты грозных «Катюш» поняли, что встреча наших и американских передовых полков состоялась.

Встречи были везде. При богатом застолье встречались генералы во дворцах и старых замках. Без застолья, лишь со взаимным приветствием встречались солдаты. Занимаясь чисткой «Катюш», мы махали американцам, спешащим в Вену. Они отвечали нам.

Сейчас мало кому известно, что в апреле 1945 наш 3-й Украинский фронт далеко перешагнул линию встречи Красной армии с союзниками. Речь веду о линии, согласованной главами союзных государств на встрече в Ялте. Уже из этого видно как быстро в те дни продвигался наш 3-й УФ.

После победы одержанной нами в Венгрии, из разных укрытий на автострады выползли танки, автомобили-тягачи выволокли пушки. Среди них длинноствольные воткинские, малые по калибру, но удалые по бронебойности. На многих пушках красные звездочки по числу пораженных целей. Не лукавя скажу, что даже московские парады (кроме парада Победы 1945 года) не производят на меня такого впечатления, как апрельский поток техники на Братиславу и Вену. Какого труда, бессонных ночей, недоедания и слез стоило все это труженикам тыла!!

Итак, в Берлине я не был, как не был и на Эльбе. Да и о капитуляции гитлеровцев первое сообщение услышал не от Информбюро, а от австрийского немца. Война есть война. В электропроводах току нет. Чтоб слушать радио старик-фермер заводил мотор с электрогенератором. Очевидно он переживал за судьбу родичей, мобилизованных в Вермахт. Капитуляции фашизма был рад не меньше, чем мы, русские солдаты.

Нет нужды говорить о том, как мы были горды в мае 1945. А о том, что мы обносились сказать следует. Я щеголял в эти дни в брюках с прорванными коленками. Не утверждаю, что так было во всех полках. Наш полк не выходил из сражения более четырех месяцев. Шли бои очень маневренные. Города из рук в руки переходили по нескольку раз. Тут не до бань. Каждый снаряд «Катюши» весит 42кг. А ящик с двумя снарядами – это килограмм 120 – 130. Погрузка, разгрузка боеприпасов аж обрывала руки. Тут не до того, чтоб беречь обмундирование. Ныне я с улыбкой сожаления смотрю на юношей и девушек, которые рвут свои штаны ради моды. Хочется спросить: «Неужели мода требует, чтоб вы выглядели, как юродивые времен Ивана Грозного?». Нет, мы ради моды штанов не рвали. Обмундированием, выцветшим на дождях и солнцепеке, не гордились, а гордиться следовало!

Переодели нас где-то в августе на Украине. Ах, какая замечательная картина! В новом обмундировании, в медалях солдаты на уборке урожая, играючи, швыряли мешки с зерном. Никогда «хохлушки» не гнали столь самогона, как в те дни. А уж с сержанта: командира «Катюши», вернувшегося с московского парада Победы, девушки не сводили глаз. Женили «кацапа». При демобилизации остался на Украине.

Но вернемся в послевоенную Австрию. Мой полк жил обычной армейской жизнью: построения, уход за техникой, политинформации… Как и в войну, самовольная отлучка свыше двух часов считалась дезертирством. Прежде чем идти в самоволку задумаешься, стоит ли рисковать. Дисциплина! И вот из этой армейской серости, мой старший лейтенант завез меня в цивильную жизнь маленького городка под Веной. Дело в том, что там было оставлено кое-какое полковое имущество. Малоценное, но хозяйский глаз нужен. Выбор пал на меня потому, что в школе изучал немецкий язык. Так я без автомата, лишь с небольшим запасом немецких слов оказался среди австрийцев, в доме богатого бауэра.

Хозяйством ведала женщина средних лет и ее сын Михель, очень общительный, веселый парень. Об отце Михеля говорили, что разбился на мотоцикле. Подозреваю, что он был в Вермахте. Но между нами установилось такое взаимоуважение, что про войну ни разу не заикнулись ни я, ни они.

Михель познакомил меня с девушками его круга. Я мог бы не писать об этом, если б одна из немочек не задала мне довольно каверзного вопроса: «Верно ли, что в России женщины одеты не в платья, а грубые мешки?».

Моего знания немецкого было достаточно чтоб понять вопрос. Понял и ответил, но немка не унимается, чертит на земле мешок, показывает как прорезается отверстие для головы и отверстия для рук. Платье готово! В следующей встрече молодежи участвовала 17-летняя Галя с Полтавщины, насильно увезенная фашистами в фашистский Рейх в ее 14 лет. И снова вопрос о мешке.

Здесь надо сказать, что в 1942-м гитлеровцы уже чувствовали себя господами Европы. По их мнению не дело, когда немецкая домохозяйка выполняет всю домашнюю работу. Поэтому министр труда и объявил, что завезет из России 500 000 «здоровых и ловких» девушек. Полмиллиона юных рабынь!!! Если уж не вся неметчина, то полмиллиона домохозяек видели, что на наших девочках нормальные платья. И все таки геббельсовская пропаганда вбила в головы юных немочек эту ложь о мешке. Да единственна ли эта ложь? Министр труда говорит о здоровых и ловких, а Геббельс в это же время издает журнал «Унтерменш», для которого выискивают лиц с физическими дефектами, фотографируют так, чтоб выглядел еще хуже. Так убеждали молодежь, что в России сплошь «недочеловеки» («унтерменш»).

Пара недель, проведенная с Михелем, промелькнула как один день. Я снова в полку. «Катюши» покатили на Восток, через Венгрию и Румынию домой. В зарубежном походе я прошел пять чужих стран. Межгосударственные границы пересекал восемь раз.

Чувство, охватившее меня при въезде на Советскую землю описать не могу. Не нахожу нужных слов. Если такие слова есть, то и они без мелодии, исходящей из глубины сердца, не смогут передать мое чувство. Мне кажется подобное переживание точно выразил своей песней Александр Вертинский: «О, как сладко, как больно сквозь слезы хоть взглянуть на родную страну».

Не соблазнилась зарубежной жизнью и Галя, вернулась в свою Полтавщину.